Ф.Т.Михайлов

НЕЧТО НОСТАЛЬГИЧЕСКОЕ...

(Вместо введения)

 

Этот раздел – не совсем обычен. В нем представлен не некий итог работы сплочённой группы философов и культурологов, однако и не результаты их индивидуальных работ, что привычно для так называемых коллективных монографий. Его содержание определено началом общей творческой биографии Марка Борисовича Туровского, Тамары Владимировны Томко и Вячеслава Владимировича Сильвестрова, их единомышленников и самых близких друзей (первым я должен назвать Лиона Семёновича Черняка), а оно, это начало, ¾ в теперь уже далёком прошлом. В 60-х годах зарождалось то, что их трудными творческими судьбами осуществилось как особое направление философского осмысления фундаментальных проблем жизни, прежде всего ¾ жизни человека. Поэтому, не решаясь в данном издании предложить читателю отнюдь не лишний, напротив, для дела существенно нужный и важный очерк личных биографий моих героев, я постараюсь хотя бы обрисовать ту обстановку, в которой зарождались и оформлялись первые идеи этого направления.

Но мне придётся объяснить, почему именно автору этих строк было поручено написать это немного личное, ностальгическое Введение. Дело в том, что всё, о чём нам так важно рассказать, начиналось на старой кафедре философии 2-го Московского государственного медицинского института. И так уж случилось, что, начиная с сентября 1959-го мне, проработавшему на кафедре всего каких-то два года, тогда ещё двадцатидевятилетнему философскому недоумку (кстати, даже не кандидату философских или каких-либо иных наук), пришлось принять на себя заведование кафедрой философии.

Это именно случилось без каких-либо моих заслуг и тем менее стараний: просто руководству института показалось, что иного выхода нет. Начинался учебный год, а заведующего кафедрой ещё весной попросили уйти... Вот мне и приказали его открыть в качестве “и.о. заведующего”, да так и оставили до августа 1970-го... (Если я не ошибаюсь, Министерство окончательно утвердило меня в этой должности года через два).

Кафедра тогда только что отделилась в самостоятельную от общей кафедры марксизма-ленинизма, объединявшей историю партии, диамат, истмат и политэкономию. Преподавателей-философов было немного, но, надо отдать справедливость по крайней мере двум: Екатерине Александровне Дроздовской и Людмиле Петровне Кузьминой, как-то по-женски нежно влюблённым в особый дух философских откровений и сумевшим во время тотальной её идеологизации, вопреки таковой, увлекать студентов-медиков рефлексивной, критической мыслью философов-классиков.

Только они и приняли первые мои доклады о категориях “Логики” Гегеля, чем поддержали меня как заведующего, но ещё больше как руководителя кружка по изучению истории философии, открытого мною при кафедре ещё до заведования.

На собрания студентов-кружковцев (а их было не мало) приходили и преподаватели, обстановка была неформальная, дружеская, и кроме обсуждения идей философов прошлого (тут помогали нам и мои толстые черновые тетради ¾ чёрные, как называли их студенты по цвету обложки. В эти тетради я записывал свои комментарии к текстам философов античности и эллинизма). Кроме чтения и обсуждения текстов, студенты на кружке делали по своему выбору теоретические доклады на медицинские темы: проблемы этиологии и патогенеза, методология психоанализа и т.п.

Помню характерный эпизод тех времён: студент третьего курса Гинделис (я вспомню его имя!) читал свой доклад, по тем временам мало сказать крамольный: “Идеализм агробиологии Т.Д.Лысенко”. Превосходно аргументированный, великолепный доклад! Он, к счастью, так и не узнал, что один из преподавателей, человек в общем не плохой, но, мир праху его, трусливый, послушав начало, вышел и позвонил заведующему (было это ещё на общей кафедре марксизма-ленинизма): “на кружке у Михайлова студент такой-то выступает с антисоветским докладом”.

Время было развесёлое... Утром следующего дня меня уже ждали в парткоме. Раздувать историю, видимо, никому не хотелось, тем более, что я так повторил тезисы доклада студента, что и придраться к ним было не просто: в стране, мол, не прекращается, как вы знаете, научная дискуссия о концепции Лысенко[1] наш студент просто и доступно излагал разные точки зрения. Преподаватель же, не дослушав, побежал информировать...

О своём “антисоветском выпаде” Гинделис так и не узнал, а я несколько лет тому назад в журнале “Химия и жизнь” с удовольствием прочитал статью кандидата (теперь, надеюсь, доктора) биологических наук Гинделиса, в которой он не между прочим, а по делу и очень тепло, вспоминает наш кружок и даже называет его “очагом свободомыслия в медицинской среде того времени”. Это, конечно, сказано ностальгически сильно.

Кружковцы мои были весьма инициативны и в организации общеинститутских студенческих, а затем и преподавательских философских конференций. Помню, на одной из самых знаменитых (она описана была даже в журнале “Советский союз”, выпускавшийся на английском для Америки), посвящённой не более и не менее как Зигмунду Фрейду, о котором и говорить, и писать, фактически, запрещалось, с основным докладам выступила Инна (Мальвина) Струковская ¾ староста кружка. Её друг (а теперь и мой) ¾ Виктор Тополянский (по-студенчески: Топ) хранил обычно мудрое, чуть скептическое, чтобы не сказать язвительное, молчание, но и он сегодня, вспоминая те годы, вместе с главным героем студенческой юности ¾ Ипполитом Васильевичем Давыдовским, не забывает добрым словом помянуть и кафедру философии.

Студентов-кружковцев, я помню всех. Вот, Миша Буянов ¾ сегодня, естественно, Михаил Иванович, психиатр и известный писатель, автор талантливых и не только профессиональных книг-исследований, боюсь сказать, популярных, скорее ¾ просто и ясно написанных, но и публицистических, и художественных. В одной из них и он тепло вспоминает наш кружок, на титуле других, мне подаренных, очень трогательные дарственные надписи. А вот и однокурсник Миши ¾ Витя Пономарчук, после третьего курса  медицинского института поступил на философский факультет МГУ, учился параллельно и, получив диплом врача, лечил больных. Даже гордился своим диагностическим мастерством. Но не забыл своё увлечение философией; напротив, поступил в аспирантуру Института философии и защитил нашу, на нашей кафедре выпестованную, кандидатскую диссертацию. Сейчас Виктор Александрович ¾ доктор философских наук.

Многие его товарищи, так же как и он, получив дипломы врача и поступив в философскую аспирантуру при нашей кафедре (чудом мне удалось добиться в министерстве её открытия во 2-ом медицинском!), стали кандидатам, а кое кто и докторами философских наук. Правда, в дотуровскую эпоху успели сей подвиг совершить только трое. Один из них, ¾ Валентин Жирнов, тоже активнейший кружковец, даже возглавлял одно время кафедру философии 1-го Мединститута. Сейчас он работает в Институте Человека РАН.

К нашей аспирантуре прикреплялись на правах соискателей для сдачи профессионально-философского кандидатского минимума и написания диссертации её неостепенённые преподаватели (Тамара Томко ¾ среди прочих). Ну, а позже, когда аспирантуру стали заканчивать ученики Марка Туровского и ученики его учеников, то я не ошибусь, даже если по памяти посчитаю: не менее десяти бывших выпускников нашего института стали философами и культурологами. Именно их стараниями и подготовлена эта книга.

Надеюсь, что они простят меня за то, что на этих страницах я так долго оставался во времени, предшествовавшем появлению на кафедре Марка Туровского. Но это вполне оправданный ввод в проблемы, о которых я, собственно, и должен был говорить. Время, столь быстро текущее время ¾ это история! Это путь к пониманию содержания тех первых, всему дальнейшему началом послуживших, прорывов к философии жизни в её, вначале строго Марксовом варианте, а затем... Ну, об этом ¾ чуть позже.

Моё знакомство с Марком Борисовичем получилось тогда, когда голова моя кружилась. Нет, не так, как во время и после разгрома кафедры ¾ это не было соматической патологией. Диагноз безошибочный, “по-сталински” поставленный: головокружение от успехов. Их описывать не буду, скажу лишь, что в институте я уже вёл себя как истинный enfant terrible: мне всё было дозволено, мне прощали выходки, немыслимые в медицинской чинной среде, меня баловали, но главное ¾ я по младости лет ещё раньше и сам уверовал, что не только интересно преподаю философию, отдавая всё время “возне” со студентами, но и сам уже... философ милостью Бога. Вышли в свет две книжки, статьи публиковались... 

Вот с одной такой статьёй, заказанной мне редакцией “Философской энциклопедии” для второго, кажется, тома, я и предстал перед очи Марка (как потом я его буду называть до самой его кончины). Редакторов я успел уже навидаться всяких ¾ и (да простят они меня!) нагловатых от не всегда обоснованной уверенности в себе, и отменно вежливых, равнодушных и мало понимающих в нашем деле... Но встретил меня незнакомый застенчивый редактор, можно даже сказать, стеснительный. Он скромно похвалив написанное, стал, как бы забыв о статье, заинтересованно обсуждать со мной проблемы, объединённые словарным термином.  Через три минуты я понял одно: он, а не я должен был написать эту статью. Эту и многие многие другие. “Головокружение” моё прекратилось мгновенно и, слава богу, навсегда.  Я встретился с философом.

¾ Вам не чужие статьи к печати готовить, а преподавать! ¾ вырвалось у меня[2].

 Мне очень хочется! ¾ ответил Марк, по-детски смущаясь, и в умных его глазах была печаль, но не было надежды. ¾

...Так он пришёл к нам на кафедру. Где-то я уже писал о том, что было дальше... И о том, что пробную его лекцию преподаватели кафедры просто не услышали... Нет, доходил до них его голос, но не смысл. Верного ученика Алексея Фёдоровича Лосева трудно было понять выпускникам партийного философского факультета МГУ. Мне-то ещё повезло: я учился у Валентина Фердинандовича Асмуса, да ещё в компании таких ребят, каждый из которых вошёл в историю нашей культуры: Володя и Лена Смирновы (теперь, конечно же ¾ Владимир Александрович и Елена Дмитриевна[3]), Юра (Георгий Петрович) Щедровицкий, Боря (Борис Андреевич) Грушин  и... Мераб Мамардашвили (он, правда, стоял немного в стороне от спецкурса и спецсеминара Асмуса, но с участниками его дружил и философствовал со свойственной ему основательностью). Сам этот факт, абсолютно ничего не прибавляя к моему философскому и человеческому определению, просто поможет, как я надеюсь, понять, почему мне включиться в тонкую вязь категорий, сплетённую Марком на этой его первой кафедральной лекции, было чуть легче.

И о том я писал, как спорил с Марком перед лицом всех моих кружковцев, интеллектуальным и эмоциональным центром которого стали к времени появления Туровского Слава Сильвестров и Лёня Черняк. И уже совсем новые его участники ¾ Саша Митюшин и Юра Зиневич. Этот первый наш спор ¾ “бой быков”, как окрестили его студенты, выявил и различие в позициях (я был “гносеологом”, он ¾ “онтологом”), и нечто иное, более важное для дальнейшей судьбы кафедры, кружка и главных его участников: феноменальная не только по тем временам философская эрудиция Марка, глубина и особость его видения исторического и логического основания философии как особой духовной культуры, свобода аналитической мысли и необъяснимо завораживающее обаяние его личности ¾ всё сразу же и приворожило к нему моих ребят. Фактически, именно с этого “боя быков” началась новая история кружка и кафедры.

Новая её история имела и содержательно новое основание. Мои старые доклады о логике категориального строя теоретического мышления по Гегелю даже для коллег-преподавателей были уже далёким и справедливо забытым прошлым[4]. Но старая любовь не ржавеет, и по моей просьбе Марк стал вести для кафедры и кружковцев семинар: “Категории диалектической логики”, своеобразным введением в который стал текстуальный разбор под его руководством “Большой логики” Гегеля, а так же посещаемые всеми преподавателями кафедры его аудиторные лекции, напрочь отменившие министерскую программу диамата и истмата и целиком посвящённые уже его собственной системе категорий[5]. И хотя каждый учебный год это была и для него, и для слушателей новая система, но неизменным оставалось одно: утверждение основания высокой философской культуры.

Вот о нем и пойдёт дальше вся моя речь, хотя закончить ностальгические мотивы настоящего “Вместо введения” я могу только необходимо личными воспоминаниями об учениках и соратниках Марка, им выращенных именно в то время. И немного о тех, кто пришёл на кафедру уже в эпоху Туровского, и сегодня столь же ностальгически, как и ваш покорный слуга, вспоминает минувшие дни и битвы, в которых рубились они. А битвы были! И ещё какие! И кончилось всё, увы, не нашей победой. Скажем так: не нашей тактической победой, ибо стратегически победили все-таки мы. Да и иначе и быть не могло.

Прежде всего ¾  о Лионе Семёновиче Черняке и Вячеславе Владимировиче Сильвестрове ¾ о наших дорогих Лёне и Славе. О них вместе ¾ потому, что по отдельности их ни на кафедре, ни на наших частых кафедральных встречах-праздниках на природе или в различных, тогда ещё доступных нам кафе, ни в отпускное время их никто никогда не видел. Неразлучны были они. В кружке дотуровской эпохи, в моих с ними прогулках по городу (тоже мне ¾ перипатетики!), во время которых никаких других тем, кроме философских почему-то не было, они занимали всегда наступательные позиции; и именно по Аристотелеву принципу: Ф.Т., мол, нам друг, но истина дороже. Вот к истине философской мысли они и были уже тогда устремлены.

Дружба их была по особому трогательной: они то возились как котята, то весело ссорились, ожесточённо споря... Мальчишки были отчаянные. И вот ещё незабываемая черта: в спор бросались оба и безоглядно. Ни авторитетов, ни весомых аргументов до окончания спора они не признавали. Помню, как ещё в самом начале их занятия философией мы шли по Ленинскому проспекту с моей лекции на их курсе в 5-ой Советской больнице и спорили о случайности и необходимости. Лёня буквально набросился на меня, “гегельянца”, защищая детерминизм Спинозы. Конечно, сейчас смешно вспоминать те бытовые аргументы, которыми он оперировал, ведь Марк для нас тогда ещё “не родился”. Слава Сильвестров в этот раз не очень-то часто вмешивался в наш спор, ограничиваясь отдельными репликами. Пешком шли до самого института (то есть, от улицы Стасовой до Малой Пироговской ¾ москвичи представляют всю длину нашего пути); спор не затухал ни на минуту. Итог его подвёл всё-таки Лёня. Боюсь, что далеко не точно воспроизведу его слова, но за общее направление смысла ручаюсь: “Да, Гегель сумел-таки связать неизбежное со случайностью, но детерминизм Спинозы работает в науке, а Ваша гегелевская диалектика... она что, только в философии?”

Диалектикой категориального строя мысли всерьёз “заболели” оба ¾ и Лёня и Слава. Даже рассказывая о кинофильме, например, они передавали свои впечатления смыслом слов и оборотов речи Платоновского “Кратила”. Представляете, на какую благодатную почву упали зёрна историко-философских и “категориальных” лекций Марка Борисовича! Детские игры кончились... И сама атмосфера студенческого кружка вязко сгустилась, наполняясь уже и наощупь ощутимой энергией по-настоящему творческой работы ума. Вот только они, мои... нет, теперь уже Марка Туровского ребята навсегда остались такими же добрыми в постоянном баловстве мальчишками, может быть только ещё более “фонаберистыми” в своём студенческом кругу[6].

Совсем недавно, уже после кончины Славы Сильвестрова, я, оказавшись в г. Бостоне, тут же позвонил Лёне. даже растерялся, услышав в трубке его прежний, так мило чуть картавящий голос: будто не прошло тех  десяти лет, как я его не слышал и не видел!  Так же, с той же радостной и удивлённой интонаций: “Ф.Т.! Вы откуда!? Быть не может! Я сейчас же за Вами заеду...”  И вот по аллее парка Perkins Scool прямо на меня выруливает машина и из неё выбегает навстречу мне... всё тот же Лёня! Только возмужал, окреп, тонкая бородка от уха до уха... нет, он совсем, он ничуть и ни в чём не изменился. У него дома мы мало вспоминали прошлое: ещё слишком свежа была наша потеря, для него особенно трагичная: всего два-три месяца назад мы в Москве похоронили Славу, умершего от лейкемии (вскоре после получения диплома доктора философских наук).

Зная его любовь к детям, сожалея, что его маленькие и большие уже спят,  я вспоминал, как они вместе со Славой приехали (кажется, даже раньше меня) в роддом встречать мою жену и маленькую Аню ¾ мою младшую, только что родившуюся дочь. Как нежно он, первым взяв из рук нянечки в кулёк одеяльца укутанную Аню, тут же, ни у кого не спросясь распеленал её и стал целовать крошечные её ножки, приговаривая: “Вот сладость-то! Нет на свете ничего нежнее детских ножек”. Надо было видеть милое лицо его в этот момент! И потом, когда ребята навещали нас в Снегирях, Лёня обязательно тетёшкался с малышкой, и за всю жизнь свою я не видел молодых мужчин, так всей душой, самозабвенно и нежно отдававших себя таким крошкам[7].

Отдельно о Славе скажу только то, что радость нечаянная, как Александру Блоку, совсем недавно была дарована и мне: подружился я с хорошим человеком, великим знатоком философских текстов, великолепным издателем культурных раритетов... Он большой приятель упомянутой (надеюсь, кстати) той самой моей дочери и её мужа. Как-то в одном из разговоров с ними он узнал, что Вячеслав Владимирович Сильвестров для Ани ¾ просто Слава. Узнал, естественно, и то, почему к его, как оказалось, учителю и кумиру она относится так по-свойски. А, узнав, рассказал нам о том периоде жизни Славы, о котором мы уже не имели полного представления. То, что Слава ведёт семинар, на который ходят, и ходят не только с интересом, но увлечённо, ¾ это я знал. В его семинаре участвовал один из моих хороших знакомых преподавателей физики в моём (тогда давно уже моём бывшем) мединституте. Он не только рассказывал мне о проблемах, обсуждаемых на семинаре, но и мучил вопросами, рождёнными этими обсуждениями. Но когда я теперь, много лет спустя узнал, каким пиететом был окружён его Учитель[8], как сумел он... и не только такого большого, как мой новый приятель, такого сильного увальня с румяным лицом богатыря из провинции, но и заносчивых и занозистых интеллектуалов ¾ интеллектуалов с раннего детства, вундеркиндов, превратить в очарованных странников по непростым дорогам философской мысли, тогда я понял, что прочитанные мной основательные статьи и увлекающие в самую глубь вечно неразрешимых проблем книги Вячеслава Сильвестрова, ¾ только часть труда его жизни. Он был и до конца короткой жизни своей оставался верным учеником своего Учителя ¾ Марка Борисовича Туровского, так же неспособного жить и думать, без личного и прямого обращения к душам тех, кого неудержимо вдруг потянуло к великому, сладостному, трудному и (с научной точки зрения) безнадёжному делу философской мысли.

Такими Учителями Слава и Лёня были для своих студентов 2-го мединститута, такими они и остались в памяти тех из них, кто взял на себя труд подготовить это издание.

Теперь ¾ о Тамаре Владимировне Томко. Юной выпускницей философского факультета МГУ пришла она на кафедру. И сразу же попала и в дружеские объятия, и в интеллектуальный и эмоциональный плен диалектической мысли Марка, Славы и Лёни. Мы с ней сразу и на всю её дальнейшую жизнь подружились. Моя ¾ пока ещё всё бежит от меня, но ¾ всё с тем же дружеским чувством, с той же любовью и памятью о нашей Томе. Это она после разгрома кафедры привела Марка в Институт культуры, она, как в своё время другой его друг, самыми хитрыми способами защищала его, такого невозможного для партийной философской идеологии и идеологии культурного строительства. При ней он делал доклады на Учёном совете (на одном из них я снова спорил с ним), публиковал статьи, которые не приняли бы к печати ни в одном толстом философском журнале того времени. При ней в секторе философии культуры один за другим начинали свою работу ученики Славы и Лёни из 2-го мединститута ¾ его ученики.

Нет, о ней мне почему-то писать стало трудно... Мало ¾ не получается. А сколько хочется и сколько нужно ¾ на целую главу получиться. В памяти долгая прогулка вдвоём по тёмным улицам Москвы после похорон её самого любимого Славы... Или улицы нам тогда только казались совсем тёмными? Тамара ласково и настойчиво убеждала меня написать историю кафедры от начала её и до конца, обещая уговорить по телефону и Лёню написать всё о нас “от себя и от Славы”. И Юру Зиневича, и Светлану Туровскую...

Я и сейчас убеждён: не мне её писать... Вот и в данный момент, лишь в малой степени выполняя её просьбу, я чувствую себя... слишком лично заинтересованным во всём, что называется громко ¾ история нашей кафедры. Лучше вспомню, как приходила она ко мне с немецким томом “Критики чистого разума” Канта и просила проверить её перевод, так как даже перевод Н.О.Лосского ей казался не во всех, как раз для неё важнейших местах, верно отражает мысль автора. И мы по несколько часов бились с ней вместе над текстом, и убеждался я, что в её переводе мысли Канта ближе букве и духу этой великой книги. Так тщательно, так ответственно работала она и над диссертацией своей, и над статьями.

Тамара Борисовна Длугач. Её собственные воспоминания о том времени небольшим, правда, тиражом опубликованы Институтом культуры РАН и МК РФ в издании материалов семинара, посвящённого памяти М.Б.Туровского. Сейчас она, как и автор этих строк, работает в Институте философии РАН, часто выступая с серьёзными, глубоко профессиональными докладами на международных конференциях, с лекциями в европейских университетах, почти ежегодно публикует свои историко-философские исследования, по достоинству высоко ценимые не только философами.

Тамара Длугач не стала ученицей Марка Туровского по простой и, я надеюсь, понятной всем причине: она оставалась верной своему Учителю ¾ Владимиру Соломоновичу Библеру. Возможно, что прочитав этот мой диагноз, она чуть поморщится: ученицей кого бы то ни было она, как мне кажется, никогда себя не считала. Но её и сегодня ведёт за собой даже в чисто человеческих отношениях с философски думающими коллегами несомненно присущее ей понимание (я бы даже сказал ¾ аффективное переживание) исключительной особости философа Библера, его огромного влияния на сам тип мышления советской и российской философской элиты. 

Её приход на кафедру совпал по времени с отчаянными спорами вчерашних студентов ¾ Черняка и Сильвестрова с всесоюзно признанным маэстро Библером на семинарах Института истории естествознания и техники. Но на отношении Тамары к нашим “ребятам” это отрицательно не сказалось. Она, напротив, сердечно полюбив их, с удовольствием стала жить и работать в защищённой от внешних влияний атмосфере кафедры, согретой теплом нашей сопричастности друг другу. Эту уникальную атмосферу жизни нашей общности создавали и сохраняли “коллективные представления” (совсем по Эмилю Дюркгейму!) философии и всеми разделяемое чувство тех, кто ценит и уважает верность искренней и честной работе философской мысли, своё единство в противостоянии всем идеологическим прохиндеям и приспособленцам.

Тамара, по моему, даже немного разнежилась в этой атмосфере. Истинной истории кафедры она не знала. Постоянно угрожающие самому её существованию “подводные течения” не ощущала так, как аборигены, с ними уже имевшие дело. Возможно потому, так часто и так, мягко говоря, не вовремя вырывалось наружу присущее ей стремление к справедливости и святая ненависть ко всякому злу, но особенно ¾ к злу, творимому с наслаждением тупых прозелитов партийно-бюрократического мифа чиновниками от образования и науки. Между собой у нас было принято определение горячей активности добра Тамары ¾ добро со взломом. Но всё это теперь эмоционально давно забытое и совсем не главное в нашей истории. Главное ¾ это нержавеющая любовь Тамары к нашим “ребятам” и её благодарная память о том времени, когда все мы вместе были счастливы честностью дел своих и дружбы своей.

Без роковых по последствиям недоразумений и поступков не обходилось, конечно. Первым назову свой. С него-то и началось окончательное прозрение упомянутых “прозелитов”: с этой кафедрой пора кончать. В конце концов и кончили. Поводом, но далеко не сразу приведшим к печальным последствиям, послужило моё откровенное выступление в газете “Комсомольская правда”, в котором я настаивал на том, что философия ¾ дело, сущностно влияюшее на судьбы общества, и преподавать его надо совсем иначе[9]

А не непосредственной зацепкой для хранителей чистоты марксизма-ленинизма послужил чуть ли не в политическое преступление раздутый “подвиг” Юры Зиневича, тогда аспиранта нашей кафедры, проводившего “разъяснительную работу” в группе студентов шестого курса после ввода советских войск в Чехословакию. Юра (кстати, просто очаровавший студентов: “он пришёл к нам, как молодой Ленин” ¾ говорили они проверяющим) поведав студентам официальную версию причин этого акта агрессии, рассказал и о том, что далеко не все коммунистические партии мира его одобрили. Естественно, что изложение их оценок получилось у него и эмоциональнее,  и убедительнее. В этой группе училась дочка кадровика министерства здравоохранения, доложившая влиятельной мамаше о Юриной интерпретации событий. Та велела ей срочно и вполне официально сообщить об этом в партком, а сама, как это следует из дальнейшего, тоже оказалась не из ленивых ¾ сообщила туда, куда следовало в то время сообщать.

Что началось ¾ и вспоминать не хочется. Для меня главным было спасти Юру. Это удалось с помощью ранее уже не раз использованного приёма: на всех разборках и комиссиях я убедительно врал об инструктаже в райкоме партии, на который кафедра посылала Юру как раз перед “разъяснительной работой” со студентами. Именно там, как это было принято среди своих, посвящённых, излагались оценки данного события австралийской, французской, итальянской и  другими компартиями... Аспирант Зиневич подумал, что всё, о чём в райкоме говорилось, то и должно рассказывать студентам; сверхбдительная студентка межпартийную критику приняла за его собственную оценку событий. Юра Зиневич был спасён, кафедра нет. Добил её по прямому заданию райкома один склизкий тип, теперь он профессор МГУ... а впрочем, чёрт с ним. Хватит об этом.

Хватит ностальгических воспоминаний и переживаний. Пора бы, наконец, и перейти к обещанным определениям теоретических, рефлексивных в основе своей, следовательно, философских par excelence начал последовательного нашего движения от философии жизни в её Марксовом варианте к философии исторической культуры человечества. Но тут пришло мне в голову резонное соображение: во-первых, даже в лирических воспоминаниях моих явно проглядываются мои определения и  оценки нашего начала; во-вторых, ностальгические воспоминания, вдруг переросшие в иной повествовательный жанр, уже тем самым открыто будут претендовать на всеобщность истины, будучи на самом деле сугубо личной позицией. Такая позиция, вообще говоря, нисколько не противоречит возможности стать всеобщей истиной, но... при всей в те годы содержательно-реальной близости нашей компании (подчёркнуто близкой из-за единства аффективно-интеллектуального противостояния партбюрократической идеологии, объявлявшей себя философией марксизма-ленинизма), логическое и историческое основание философии переживалась и понималась каждым из нас всё-таки по-своему. Иногда и остро критически по отношению к реализации этого понимания близкими друзьями и коллегами.

Так почему же должен не кто иной, как я, и тогда смотревший немного инаково, и сегодня смотрящий так же на логику и рождённые ею идеи, кои мои друзья и коллеги считали и считают основанием и сутью философского сотворения смыслов Бытия, лишь своё личное обоснование общего дела (“cosa nostra!” ¾ был любимый наш тост, придуманный любимой всеми милой Аллой Блок) навязывать читателю в качестве этого Введения? Марк Туровский это сделал бы по-своему, Лион Черняк и тогда, а не только сегодня в своём Бостоне ¾ не так как Марк... Что, как говориться, и слава богу! В этом-то и прелесть философии ¾ в её всегда неискоренимо личностной уникальности.

Так пусть же моё “Вместо введения” так и останется личным и ностальгическим, не претендующим на объективность всеобщности ни в оценках памятных нам событий, ни в определениях сегодняшней значимости начала, целей, движения и результатов нашего пути от философии жизни к философии культуры.


 

[1] Какая там дискуссия! За робкие попытки критиковать Лысенко многие поплатились в то время и не только любимой работой. Александра Евгеньевича Бовина ¾ нынешнего посла России в Израиле, а тогда консультанта журнала “Коммунист” ¾ теоретического журнала ЦК КПСС, спасло лишь чудо. Он, будучи однажды выпускающим редактором, самолично, на свой страх и риск, вставил в передовую статью о науке абзац о прохиндеях в ней с прямым, несомненным намёком на Лысенко, но без упоминания его имени. Лысенко сразу узнал себя и бросился к Хрущёву с криком: “Моя партия меня предала!”. Главный редактор тут же испытал на себе гнев вспыльчивого генсека... Бовина спасло лишь случайное вмешательство в инцидент лауреата Нобелевской премии академика Н.Н.Семёнова, в тот же день по телефону поздравившего Н.С.Хрущёва с тем, что наконец-то партийный журнал прямо намекнул на фантастическую глупость теории Лысенко. Главный редактор “Коммуниста” уже приговорил Бовина к закланию, когда ему позвонил Хрущёв, спросив: “Кто это у тебя такой умный? Ладно, оставь его, не ссорь меня с наукой”. Эту историю мне идентично рассказали в разное время два разных человека: сразу же ¾ Саша Бовин, а позже... сам главный редактор, правда, когда он уже не был главным редактором, и не только мне, но и группе сотрудников Института философии. Этот анекдот я решил здесь привести, чтобы мы снова смогли почувствовать, сколь весёлым было то время: как раз в те дни студент Гинделис, не подозревая о реакции Хрущёва, читал на кружке свой умный антилысенковский доклад...

[2] В то время я часто приглашал на почасовую работу, на полставки (когда удавалось её “выбить”, что было не так уж и редко: меня ведь, как я уже сказал, баловали...) моих самых интересных друзей. Работал у нас ещё до Марка мудрый и чёткий во всех своих философских построениях Анатолий Сергеевич Арсеньев. Я любил тогда, люблю и сейчас его как философа и друга, и, кстати, не могу удержаться, чтобы не вспомнить, как однажды вечером пригласил меня в свой кабинет... (Бог мой! Столько времени прошло и времена другие настали, а вот не могу даже сейчас без согласия весьма тогда важного лица предать гласности его имя), скажем так: имя рек. Он  спросил:

- Вы можете сегодня увидеть вашего друга, который на полставки работает у Вас на кафедре, я забыл его фамилию...

- Если Арсеньев, то обязательно увижу.

- Да, он. Передайте ему, на меня не ссылаясь, что сегодня ночью у него будет обыск. Пусть спрячет всё, что следует прятать.

   По тем времена это был нравственный подвиг. С другой стороны, когда в коридорах власти встал вопрос о соответствии Марка Туровского положению преподавателя марксистско-ленинской, то есть, такой простой, любой кухарке понятной  философии, то тот же высокий руководитель, воистину смелый и порядочный в случае с Толей Арсеньевым, настойчиво (то, что тщетно ¾ не его заслуга) требовал увольнения непонятного Марка, видимо, прекрасно понимая, что Толя Арсеньев в его медицинской епархии человек случайный, а Марк, за которым не было ничего диссидентского, ¾ бомба замедленного действия: его антиидеологическое влияние сложнее, незаметнее и глубже. Он был по-своему прав: кричала же на меня однажды, ещё до Марка, инструктор райкома партии: “Чем вы там на своём кружке занимаетесь! Ясно, что не марксизмом. Студенты с пяти вечера до половины двенадцатого сидят у вас в кабинете!”  Я, отметив про себя её лестную для нас осведомлённость, резонно отвечал: “А Вы считаете, что марксизмом нельзя так увлечься?” Она снова в крик: “Не занимайтесь демагогией!”. Да, времена были и впрямь весёлые...

[3] Мои самые близкие друзья, но скоро уже два года, как мы похоронили Володю ¾ великого логика и тонкого философа.

[4] Да и помнить было почти что некому: тех, кто их слышал мало осталось... Не случайно же на десятилетнем юбилее кафедры Марк произнёс шутливый тост за “выдающегося селекционера”.

[5] Кстати, казус: когда меня, в 1970 году изгнанного из 2-го мединститута, через двадцать лет ровно приглашали снова заведовать той же кафедрой философии, то в беседе со мной проректор (теперь уже университета) ¾ профессор Геннадий Иванович Сторожаков, напоминая о том, что в одну реку нельзя войти дважды, сказал с тем же ностальгическим чувством: “Ну, какая сегодня на кафедре может быть логика! Логика была только у Марка Борисовича. После него уже никакой логики не было”. Во времена Марка проректор был студентом.

[6] Снова не могу удержаться, чтобы не вспомнить, какими неистощимыми на выдумки были они и на наших кафедральных вечеринках. Оба прекрасно рисовали. И однажды для одного из самых теперь памятных застолий они украсили мой кабинет большими красочными портретами всех сотрудников кафедры. Мы все тогда были буквально ошеломлены гениальностью вдруг открытого (далеко не полно) М.А.Булгакова. Молодёжь упоённо играла в героев “Мастера и Маргариты”: Саша Митюшин, худой и длинный, был Коровьевым-Фаготом и постоянно, всегда остроумно и к месту выпаливал в нас изречениями этого симпатичного демона. Лёня неизменно был Котом Бегемотом, меня же, смотря по обстоятельствам, превращали то в Воланда, то в Мастера, Марк же исполнял роль не по роману...  Так и на рисунке, вывешенном среди других, он был гениально изображен в белом хитоне своего тёзки-евангелиста; перед ним на коленях, склонённые в почтении фигуры учеников, и ¾ подпись: “Вначале было дело” (Евангелие от Марка)”. А ваш покорный слуга ¾ Воланд, правда скрюченный как сам Дьявол на одной из иллюстраций Доре, сидящий на вершине пирамиды познания (образная цитата из книги “Загадка человеческого Я”). Фёдор Кофман, парторг кафедры, инвалид Отечественной войны, на красочном рисунке Лёни и Славы стоял у штурвала на капитанском мостике корабля под чёрным пиратским флагом: деревянная нога, один глаз скрыт под чёрной лентой ¾ вылитый Билли Бонс и Оливер Сильвер в одном лице. Подпись: “Партия наш рулевой”. А старейшина кафедры Екатерина Александровна Дроздовская предстала перед нами как живая своим чётким профилем царицы... выбитым как на крупной золотой медали с надписью по краю её круга: “Ekaterina prima ¾ Екатерина Первая и Великая”. Точно так же метко и талантливо были изображены все остальные наши друзья-коллеги.

[7] Зато сейчас у меня есть повод шутить: Аня месяца через два должна оказаться в Бостоне и я пугаю её мужа: вот там она наконец-то снова встретиться с мужчиной, первым с упоением целовавшим её ноги.

[8] Именно так, только так ¾ Учитель с большой буквы, так называл его мой собеседник, а мне так и хотелось закричать: господи, да ведь это же наш Славка!

[9] Когда “Комсомолка” собрала на “Круглый стол” в своей Голубой гостиной  группу философов для обсуждения очередной острой проблемы (в данном случае проблемы преподавания марксистско-ленинской философии в вузах страны), то моя жена, провожая меня на это публичное мероприятие, просила почему-то с особой настойчивостью: “Не попадайтесь на эту провокацию, не бросайте все свои карты на этот самый круглый стол! Я предчувствую беду, так как хорошо знаю тебя, Эвальда (Ильенкова, естественно) и Толю (Конечно же ¾ Арсеньева) ¾ вы же обязательно наговорите там чёрт знает что”.  Мы и наговорили... То есть, мы говорили именно то, что думали...  История вышла снова более чем весёлая: публичные проработки участников в райкоме партии, совещание верных философов в секретариате ЦК КПСС, ну и т.д., и т.п. Больше всех доставалось мне, так как публикаторы ¾ теперь известные публицисты: Игорь Клямкин и Александр Ципко, в опубликованном газетой обзоре нашего единодушия в голубой гостиной (кроме Ильенкова, Арсеньева и меня, там точно так же безоглядно говорили и В.С.Библер, и некоторые другие его участники) целый его раздел озаглавили “Парадокс доцента Михайлова” с упором на то, что даже заведующий кафедрой считает, что такую философию и так преподавать стыдно. Интересно, что тремя годами раньше в той же газете в большой статье “Философия между прочим” (“Комсомолка” от 5 февраля 1965 г) я писал фактически то же самое, что говорил и на Круглом столе. Писал серьёзно, без журналистских, на сенсацию рассчитанных выкрутас. Потому, видно, тогда это прошло незамеченным.

--------------------------------------------------------------------------------------------------------

Михайлов Ф. Т.

Избранное. — М.: Индрик, 2001. — 576 с.

ISBN 5-85759-156-2

Книга известного российского философа - акад. Ф. Т. Михайлова, подводит ито­ги его работы за последнее десятилетие прошлого века (1990 - 2000 гг.). В ней собраны по тематически разным рубрикам не все его труды, опубликованные за это время в разных изданиях. Но именно те из каждой интересующей его сферы теоретической мысли - философии, логики, психологии, культурологии или тео­рии медицины, в которых наш автор проводит одну идею, претендующую на обоснование их обновлённого понимания и развития. Чем и объединяются все тексты данной публикации в одно единое целое. Их объединяет идея изначальной субъективности (реальной идеальности) всех форм, способов и средств челове­ческой жизнедеятельности. Она же — идея развивающегося тождества интимно личной (ду-шевной) и надличностной (духовной, общекультурной) субъективно­сти. Это тождество Души и Духа, внутри себя весьма противоречивое, непрерыв­но возрождается своим всегда заново творением в каждом субъективно мотиви­рованном обращении человека к сочувствию, сомыслию и содействию других людей, и только тем самым к своему «Я» - как к субъекту своей воли, своего про­извольного и целесообразного поведения.

© Текст и составление.
Михайлов Ф. Т., 2001
© Оформление.
ISBN 5-85759-156-2         Издательство «Индрик», 2001

 

--------------------------------------------------------------------------------------------------------

УДК 1/14 ББК  87

М69

Авторская работа и публикация осуществлены

при содействии Российского гуманитарного научного фонда

{проекты № 01-03-78003а и 02-03-16040д)

Михайлов Ф. Т.

Самоопределение культуры. Философский поиск. — М.: «Индрик», 2003. - 272 с.

ISBN 5-85759-227-5

Новая книга Ф.Т.Михайлова посвящена доказательству нетриви­альной идеи: если окажется возможной фундаментальная теория культуры людей, то она с необходимостью и тут же обернётся единым основанием всех бесчисленных современных специализаций человеко­ведения - от так называемых наук о человеке до математики, физики, генетики и астрономии. Общий вывод автора: все фундаментальные теории сами определяют себя постулативным выбором (ограничением) своего предмета и живой историей своих проблем. Поэтому и предмет теории культуры — не пёстрые картинки из неисчерпаемого собрания проявлений креативной сущности человека, а те средства и способы чувственного осмысления и преображения мира бытия — внутреннего мира человека! — совершенствованием которых люди формируют, раз­вивая, свои способности творчески переосмысливать своё бытие в мире и бытие мира в своём сознании.

Автор работает над развитием этих идей, что и будет опубликова­но в книге под заголовком: «Самоотчуждение культуры».

© Ф. Т. Михайлов, 2003
ISBN 5-85759-227-5         © Издательство ♦ Индрик», 2003

---------------------------------------------------------------------------------------------------------

Михайлов Ф.Т. - Антинекролог

24 февраля умер Феликс Трофимович Михайлов, профессор, Академик РАО, руководитель секции самосознания Института Философии РАН, необыкновенно талантливый и трезвый мыслитель, умевший завораживать энергией живородной мысли и эмоционального слова, философ «загадки человеческого Я», философ заново рождающейся культуры, наверно, один из последних представителей подлинной интеллигенции, всегда эмоционально вовлеченный в смыслотворчество и внимательный к обращениям других, уж он-то понимал значение эмоциональных исполненных смысла взаимных наших обращений…ведь это нерв бытия….
Ниже Антинекролог А.В. Суворова.


«А.В.Суворов
>
> ДВОЙНАЯ ЗВЕЗДА
>
>
>
> [24 февраля 2006 года Умер академик, один из первоклассных мыслителей двадцатого века, Феликс Трофимович Михайлов]
>
>

Это не некролог. В некрологе положено давать хотя бы самый беглый биографический очерк покойного. А моя задача другая. Догадываюсь - та, решения которой ждал от меня Феликс Трофимович Михайлов, когда ещё при жизни дарил мне дискеты со своими книгами. Прежде всего - со своим <избранным>. И когда мы виделись последний раз у него дома, он, словно чувствуя, что это наша последняя встреча, весь вечер рассказывал мне о гибели Эвальда Васильевича Ильенкова - как это было на самом деле... Вопрос у меня возник именно в связи с одним из материалов <Избранного>, где, касаясь <дикой кончины> Эвальда Васильевича, Михайлов упоминает острейший нож и перерезанное горло. Я знал, что Эвальд Васильевич покончил с собой, помнил и жутко острый нож, которым он пользовался, переплетая раритеты из своей личной библиотеки. Но подробностей - не знал, и Феликс Трофимович мне о них рассказывал. Уходя, я удивился:
>
>

Что это мы весь вечер про Эвальда Васильевича, его гибель...
Встретились-то вовсе по другому поводу, общий друг из Финляндии, Николай Вересов, приехал... А проговорили про Ильенкова... И почему через четверть века так больно, до сих пор больно...
>
>

Потому что это главный человек в жизни - и твоей, и моей, и его уход - главное событие нашей с тобой жизни, - ответил мне Феликс Трофимович.
>
> Я не мог не согласиться.
>
>

С самого начала, как я начал знакомиться с творчеством Ильенкова, возникло рядом и имя Михайлова. Я воспринимал Феликса Трофимовича как ближайшего друга и теоретического соратника Эвальда Васильевича. Настолько - ближайшего, что оба они, Ильенков и Михайлов, были и остаются для меня двойной звездой на небосклоне Российской философии второй половины двадцатого века. >

> Нет, характеристика их в качестве двойной звезды ни в коем случае не умаляет оригинальность каждого из них как великого мыслителя. Оба – великие мыслители, оба - своеобразны, одного с другим не спутаешь. Но с самого начала теоретического соратничества стояли они по одну сторону одних и тех же баррикад, твёрдо держали фронт против позитивизма, храня и отстаивая высокую теоретическую культуру - от Платона до Гегеля и Маркса, - и приумножая эту культуру своим собственным творчеством. И решали они общие теоретические задачи. Михайлов продолжал их решать - почти двадцать семь лет после гибели Ильенкова. Продолжал их решать в условиях, которые не раз заставляли вздыхать: <А вовремя Эвальд ушёл из жизни...> >

> Михайлов полемизировал с крупными зарубежными позитивистами - такими, как Бертран Рассел. А Ильенков давал отпор позитивистам куда меньшего калибра, но зато весьма агрессивным, непробиваемо, непроходимо Упорным в своём невежестве и убожестве, а главное - отечественным, выступавшим на страницах тех же периодических изданий. Таким, как Давид Израилевич Дубровский.

Михайлов рассказывал мне, что спрашивал у Ильенкова, зачем с ними связываться? Эвальд Васильевич отвечал, что убожество позитивизма на примере Дубровских и Нарских - нагляднее...
>
>

Главной теоретической задачей обоих мыслителей было обосновать, что всестороннее, гармоническое развитие личности - возможно. И выяснить условия такого развития. И поэтому не случайно оба они были не только философами, а прежде всего психологами-теоретиками. Именно так и определял Эвальд Васильевич область своих научных интересов: ТЕОРЕТИЧЕСКАЯ ПСИХОЛОГИЯ. Которая, как небо от земли, далека от разлившейся по всему миру мутным потоком прикладной, практической психологии. КАРТЕЗИАНСКОЙ, как не в бровь, а в глаз, определял Михайлов сущность этой практической психологии, так и не преодолевшей декартовского дуализма души и тела, оставшейся на примитивных позициях психофизической проблемы в том виде, в котором более трёх с половиной столетий назад поставил её Декарт.
>
>

Ещё до личного знакомства с Ильенковым Михайлов в первом издании книги <Загадка человеческого Я> провозгласил <Конец психофизической проблемы>. Но в первом издании не было разгадки, было - в заключительной главе - <Вместо разгадки>. Провозгласить разгадку загадки он решился только во втором издании, через пятнадцать лет. Разгадку усмотрел, как и Эвальд Васильевич - в педагогике Александра Ивановича Мещерякова, в образовательной системе, применённой к слепоглухонемым детям. В том числе и к автору этих строк -одному из воспитанников Загорского детского дома для слепоглухонемых, окончивших факультет психологии МГУ. В нас оба они увидели убедительное преодоление психофизического дуализма. Убедительное подтверждение своих теоретических позиций.
>
>

(А Дубровские кричали, что мы <не настоящие слепоглухие>, потому что – не с рождения, и раз так, то наш пример якобы ничего не доказывает. Взваливали на наших учителей ответственность за путаницу, допущенную журналистами. Журналистам удобнее было объявить нас слепоглухорождёнными, хотя в книге Александра Ивановича Мещерякова о каждом из нас чётко сказано, кто, в каком возрасте, почему потерял зрение и слух, каково было состояние речи, как проходило обучение. Но первоисточники наши оппоненты предпочитали в руки не брать, а дискутировали, опираясь на популярные - и упрощающие реальность - выступления журналистов, пересказывавших наши идеи вот уж воистину в меру своей испорченности.)

>
>

Коротко говоря, итоги свечения Двойной Звезды Ильенков - Михайлов я подвёл бы так: Ильенков дал всеобщий ответ на вопрос, ЧТО ЖЕ ТАКОЕ ЛИЧНОСТЬ, а Михайлов теоретически обосновал условия становления личности.
Теоретически раскрыл механизм этого становления. И пытался организовать процессы становления личности на практике - в КУЛЬТУРНО-ОБРАЗОВАТЕЛЬНЫХ ЦЕНТРАХ (КОЦ).
>

> Сначала КОЦы строились на деньги Министерства обороны СССР. После криминальной революции 1991 года этот источник иссяк, и приходилось искать другие. В том числе, на одном из заседаний президиума Российской академии образования, за финансовой поддержкой Феликс Трофимович обратился и к патриарху всея Руси Алексию второму. Только, как со смехом рассказывал мне, попросил не навязывать попов.
>
> Чем же попы Вас так не устраивают? - спросил патриарх.
>
> Своим большевизмом, - ответил Феликс Трофимович.
>
>

Патриарх улыбнулся - и согласился помочь финансами, не навязывая своих кадров, насчёт большевизма которых, видать, был с Феликсом Трофимовичем полностью солидарен.
>
>

В статье <Что же такое личность?> Ильенков исходит из знаменитого третьего тезиса Маркса о Фейербахе, уточняя при этом канонический перевод: сущность человека - на грамотном теоретическом языке это значит: человечества, рода человеческого, - есть АНСАМБЛЬ (в каноническом переводе - <совокупность>) ВСЕХ ОБЩЕСТВЕННЫХ ОТНОШЕНИЙ. И, исходя из такого понимания сущности человеческого рода, Эвальд Васильевич делает следующий принципиальный шаг, определяя сущность личности - ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ (ни в коем случае не биологической!) ИНДИВИДУАЛЬНОСТИ: сущность личности - тот же ансамбль всех общественных отношений, но - каждого из нас со всем остальным человечеством.
>
>

Ну и где же, в таком случае, находится наше Я? - иронически предлагает Михайлов своему читателю пооглядываться по сторонам. Сидит ли оно, как в скафандре, в нашем теле, что соответствует обычному картезианскому представлению? Да нет же... Личность - орган никак не биологического организма, а орган организма куда более грандиозного - орган рода человеческого, - формулирует Эвальд Васильевич. Иными словами, - подхватывает Феликс Трофимович, - наше Я - МЕЖДУ НАШИМИ ТЕЛАМИ, в наших взаимоотношениях. В индивидуальных ансамблях всех общественных отношений всех членов общества между собой - и со всем остальным миром.
>
>

Мы, с рождения до смерти - ОРГАНЫ ДРУГ ДРУГА, - настаивает Феликс Трофимович. Тезис этот я слышал от него и читал в его текстах сразу же, как только попал по распределению из университета в его лабораторию теоретических проблем психологии деятельности. И этот тезис Феликс Трофимович всё более глубоко и всесторонне обосновывал в течение всей жизни. Создав, наконец, концепцию ОБРАЩЕНИЙ.
>
>

Обращения - это тот механизм, который делает каждого из нас органом жизнедеятельности человеческого рода и каждого его представителя. Обращения - это, во-первых, наше общение, наши обращения друг к другу, тот неоспоримый факт, что мы друг к другу постоянно обращаемся. Во-вторых, обращения - это способ нашего ДРУГ С ДРУГОМ действия, то, как мы друг с другом - обращаемся. Хорошо или плохо. Человечно или бесчеловечно. Нравственно или безнравственно. И вот этот способ обращения друг с другом, именно то, как мы друг с другом обращаемся - как мы друг к другу ОТНОСИМСЯ - и делает нас личностями, человеческими индивидуальностями того или иного качества. Ущербного - или всесторонне-гармонического...
>
>

Всеобщая же сущность нашего обращения друг к другу и друг с другом -СОВМЕСТНО-РАЗДЕЛЁННАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ.
>
>

Наши оппоненты от дефектологии настаивали, что совместно-разделённая деятельность - это не более чем особая методика первоначального обучения слепоглухонемых детей. Мещеряков, Ильенков, наиболее теоретически грамотный
из директоров Загорского детдома Альвин Валентинович Апраушев, ну и все наиболее выдающиеся их друзья-психологи возражали: нет, совместно-разделённая деятельность - всеобщий закон всякого возможного обучения, воспитания, развития, - то есть, как формулирует Борис Михайловыич Бим-Бад, всеобщий закон всякого возможного ОБРАЗОВАНИЯ.
(Бим-Бад определяет образование как триединый процесс обучения, воспитания и развития, - очень логичный подход, наиболее адекватный предмету ПЕДАГОГИКИ, а ещё точнее - ПЕДАГОГИЧЕСКОЙ АНТРОПОЛОГИИ.) Ну, а Феликс Трофимович в этом вопросе расставляет, что называется, все точки над И: совместно-разделённая деятельность - это всеобщий закон, механизм не только всякого возможного образования, а - ВСЯКОГО ВОЗМОЖНОГО ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ. В том числе и основа какой бы то ни было системы разделения труда.
>
>

да и какой другой вывод можно было сделать из концепции обращений? Только этот. Если вся наша жизнедеятельность - не в физиологическом смысле, ни в коем случае, а в смысле - вся наша деятельность от рождения до смерти, в течение всей нашей жизни, потому и ЖИЗНЕДЕЯТЕЛЬНОСТЬ, - итак, если вся наша жизнедеятельность - это различные способы нашего обращения друг к другу и друг с другом, - и механизм этого обращения - совместно-разделённая деятельность (как иначе-то <обращаться>?), - то сам этот механизм, совместно-разделённая деятельность - не может быть понят никак иначе, нежели в качестве всеобщего механизма всякого возможного взаимодействия между людьми. Вот какого Мефистофеля обнаружил Феликс Трофимович в пуделе якобы узко-дефектологической <методики>, придуманной специально для первоначального обучения слепоглухонемых детишек...
>

На этом подведение итогов теоретического свечения двойной звезды Ильенков - Михайлов пока заканчиваю. Продолжить можно и нужно будет в других работах, непосредственно обратившись к текстам. А сейчас в заключение - несколько эпизодов из наших с Феликсом Трофимовичем личных встреч...
>
>

Я всегда знал Феликса Трофимовича очень больным. Его кафедру философии в медицинском институте разогнали ещё до нашего знакомства, и стоило ему это хронической гипертонии. Наши встречи часто срывались: назначим время, а тут - то гипертонический криз, то инфаркт... Иной раз встретиться удавалось через год. А ведь он числился моим научным руководителем. (Когда я защищал кандидатскую диссертацию, Феликс Трофимович начал своё выступление с того, что руководить мною совершенно невозможно.)
>
>
>

Однажды, целый год его отлавливая и наконец-то отловив, я начал перед ним отчитываться - как перед научным руководителем - обо всей своей работе. И теоретической, и практической - в загорском детдоме, где я начинал дружить с детьми. Минут через пятнадцать - двадцать Феликс Трофимович прервал меня:

>
> А зачем я тебе нужен?
>
> Как? Вы же мой научный руководитель...
>
> Чем это я руковожу? Ты же сам всё решаешь и делаешь.
>
>

Ну а что же, до Вас целый год не доберёшься, и мне целый год дожидаться, что ли, пока Вам здоровье позволит со мной увидеться и дать мне ценные указания?! - возмутился я.
>
>

Вот именно - дожидаться... - продолжал дразнить меня Феликс Трофимович. И вздохнул - уже вполне серьёзно: - Ах, если бы все мои аспиранты работали, не дожидаясь моих ценных указаний, у меня нашлось бы время и для тебя...
>
>

Однажды я пришёл к нему за советом, как бы ускорить развитие загорских детей. Я постоянно теоретически осмысливал свою дружбу с этими детьми - и в её рамках детское развитие. Речь шла о том, что развитие этих ребят необратимо задерживается, и совершенно беспочвенны надежды на его ускорение после <замедленной киносъёмки> первоначального формирования психики, -<киносъёмки>, с которой сравнивал первоначальное развитие слепоглухонемых детей Алексей Николаевич Леонтьев. Я ждал от Феликса Трофимовича совета, что мне делать для ускорения детского развития. От леонтьевской <замедленной киносъёмки>, разумеется, в восторге я не был. Мне было мучительно жаль ребятишек.
>
> Михайлов меня терпеливо выслушал... И вдруг:
>
> Пошли-ка ты всех нас к чёрту.
>
> Почему?!
>
>

Ты вон критикуешь <замедленную киносъёмку>. камня на камне не оставил от всех наших наивных представлений о детском развитии в условиях слепоглухоты, да ещё и совета ждёшь?! Какого, от кого, откуда мы тебе совет возьмём? Ты уже прошёл по пути осмысления детского развития гораздо дальше нас всех. Ну, и не оглядывайся, иди сам, ищи ответы на свои вопросы, мы тут тебе помочь уже не сможем...
>
>

Лет через пять ответом на мои тогдашние сомнения стала – СОВМЕСТНАЯ ПЕДАГОГИКА. Организация общения слепоглухонемых, да и вообще детей-инвалидов, с относительно здоровыми детьми. Только здесь я увидел выход из трагического тупика.
>
> Ближе к шестидесяти годам Феликс Трофимович начал глохнуть. Грустно шутил:
>
> Звон в ушах... в каждом ухе отдельный концерт... Хоровое пение... Красиво, черти, поют...
>
>

В Америке ему подарили слуховой аппарат. Американцы были потрясены восторгом Феликса Трофимовича, что он наконец-то снова слышит. Я не расставался тогда с диктофоном либо плэйером, через наушники, подключёнными к слуховым аппаратам, слушал кассеты с записями моей любимой музыки. Как-то в машине - куда-то ехали - Феликс Трофимович попросил у меня мою музыку, послушал через свой новый слуховой аппарат... Я знаю, он плакал. Я тоже
плакал - когда впервые мне стала доступна музыка через стереонаушники. Мне ли было его не понять!
>
>

Но в восприятии жизни мы всё же расходились. Феликс Трофимович до конца остался жизнелюбом. Всегда хватало чувства юмора - смеяться над жизнью. А мне чувство юмора изменяет, и чем дальше, тем больше - честно говоря, с детства я не очень-то этой добродетелью отличался. Мне всегда был свойствен трагизм в восприятии жизни, так что Феликс Трофимович однажды упрекнул меня в нездоровом отсутствии жизнелюбия... Обиделся я тогда. А потом, когда мы, что называется, стали <товарищами по несчастью> - Феликс Трофимович неуклонно слеп и глох, - я поражался его жизнелюбию. И принципиальной посюсторонности. Как-то он рассказал мне о своей очередной чуть ли не клинической смерти - в реанимацию-таки попал, - и заключил:
>
> Никто нас там не ждёт. Полная отключка. Никаких тоннелей, границ, светящихся существ...
>
> Он иронизировал таким образом над книгой Моуди <Жизнь после жизни>.
>
 

До конца своих дней Феликс Трофимович остался увлекающимся подростком.

 

Как-то в Нью-Йорке купил он себе диктофон. Захожу к нему в комнату, а он возится, вконец расстроенный: клавиша записи не нажимается, <как гвоздями прибита>, жалуется Феликс Трофимович. А завтра улетать домой! Ну, заменить диктофон Феликсу Трофимовичу успели... У меня тоже была обновка, магнитола, я провозился с ней допоздна, слушая музыку через наушники, подключённые к слуховым аппаратам. Утром Феликс Трофимович удивился: >
> Ты спал?! Я бы на твоём месте просидел до утра!
>
>

Мы виделись реже, чем нам обоим хотелось бы. Феликс Трофимович – я чувствовал - мечтал, чтобы его работы я знал не хуже ильенковских. И при малейшей возможности делился ими со мной - на дискетах, по электронной почте. Когда мы стали встречаться всё реже, в конце восьмидесятых годов, у Феликса Трофимовича однажды вырвалось:
>
> Я стал тебе неинтересен...
>
> Я понял, что он очень любил меня.
>
>

Нет, общаться с ним было одно удовольствие, остроумнейший собеседник, ироничный, одержимый теоретическим творчеством. И были времена, когда я с помощью случайного сопровождающего мог из телефона-автомата возле метро позвонить и спросить, когда можно встретиться, а в ответ получить приглашение приехать прямо сейчас. Эти времена были в конце семидесятых годов прошлого века. Постепенно мои возможности передвигаться становились всё более ограниченными. Всё труднее становилось находить и сопровождающих, и, особенно, переводчиков - для участия в разного рода форумах. Даже связанных с памятью Ильенкова. Я скучал по Феликсу Трофимовичу, он по мне - тоже... А жизнь, как однажды сказала мне его жена, Людмила Карповна, <била ключом, и всё по голове>... Вот его уже и добила.
>
> 25 февраля 2006


 

Дата обновления страницы 07.10.2008